мой ЖЖ          связаться - ПИСАТЕЛЬ В ЖАНРЕ ФАНТАСТИЧЕСКОГО ДЕТЕКТИВА -
АЛЕКСАНДР ЛОНС

Пансионат

Пансионат

Это случается рядом с нами. Вчера, сегодня, завтра, всегда, но мы, скорее всего, даже ничего не замечаем. Вокруг нас обитают существа, для которых наше присутствие значит не более чем для нас жизни муравьев на дорожке парка. А мы, в свою очередь, погружены в себя, и нам некогда обращать внимание на то, что происходит вокруг. Мы живем в своих больших городах, иногда в огромных мегаполисах, и нас мало волнуют проблемы и трудности окружающего мира. Но только до тех пор, пока эти самые проблемы не коснутся лично каждого...

***

От автора

Эту вполне правдивую историю можно определить как фэнтезийно-мистическую, но поскольку вампиров, троллей, эльфов и разных прочих орков тут нет, то возможен неформат. Всякая похожесть на реально существующих людей — чистая случайность. И еще предостережение. Вы видите перед собой книгу, которая содержит материалы эротического характера, недопустимые высказывания, нетрадиционные мысли, нецензурную лексику и сцены насилия. Если вам менее восемнадцати лет или вы считаете подобные тексты социально непозволительной роскошью, оскорбляющей ваши морально-нравственные или религиозно-культурные устои — не читайте эту книгу. В случае решения продолжить чтение, автор и издательство не будут нести никакой ответственности за ваши действия, а также за любые возможные последствия вашего поступка: как случайные, так и закономерные. Минздрав предупреждает: чрезмерное чтение, а главное — рассуждения и посторонние размышления опасны для вашего здоровья.

Фрагмент - Лишние воспоминания

Проводив не в меру любознательного компьютерщика, Вилен Николаевич вернулся к столу, сел в кресло и глубоко задумался, глядя на пепельницу из человеческого черепа. Вполне привычный разговор натолкнул на давно уже невспоминаемые темы. Старательно задвигаемые, как малонужный хлам на антресоль, эти мысли нет-нет, да и всплывали наружу, болели к морозам, будто давно зарубцевавшиеся раны от мечей и сабель.

Началось-то все именно тогда, почти девятьсот лет назад, на Святой земле. Перед глазами снова встала выжженная пустыня с Иудейскими горами вдали, сухие русла рек, недостроенный, но уже вполне готовый к обороне замок, и битва около его стен…

* * *

1106 год. Своих единоверцев Даниил узнал немедля, по крестам на плечах. Внимание Даниила привлек крепкий, хорошо владеющий мечом рыцарь с аккуратной бородкой клинышком, что дрался сразу с двумя сарацинами. Непривыкший к такому положению вещей, Даниил сразу же бросился на выручку.

Несколькими крепкими ударами он отбил нападавших и помог незнакомому ратнику покинуть поле сражения: натиск сарацин уже шел на убыль, причем христианская конница явно одерживала победу.

Рыцарь оказался ранен, но легко. Судя по одежде и вооружению, воин был или фрягом или франком. Он говорил на испорченной латыни, а Даниил (спасибо протопопу Ираклию) мог хорошо понимать и сносно изъясняться на языке латинян.

* * *

1107 год.

— Думаешь, они гроб Господень пришли спасать? Нет, они мстить за Христа пришли, за Господа мстить тем, кто его распял, кто убил Спасителя нашего. Выпить опять, что ли… Хочешь еще вина?

— Хочу, — кивнул Даниил. — Так ведь больше тысячи лет прошло! Кому мстить-то? Пропавшим душам? От тех убийц и костей, наверное, давно не осталось.

— Этого они не знают и даже не думают об этом. Для них времени нет, а значит — им вообще ничего знать не надо. Вот уедешь завтра, а я тут останусь, с этими… Знал бы ты, как надоели мне их глупые рожи! Ты мне друг, жизнь спас, да и вообще человек дельный, грамотный, поэтому тебе скажу. Ты думаешь, нужно мне это королевство? Жара эта? Этот Ерушалайим, который по-сарацински почему-то Аль-Кудс? Да я бы лучше в замке своем, во Франции жил. Но есть здесь одна вещь, очень всем необходимая, но взять ее может не всякий, а кто найдет, и правильно употребит, тот будет жить долго. Очень долго, почти вечно. Вот сам Папа и организовал поход, и только мне одному тайну доверил, никто даже и не знал о нашей с ним встрече. Но приемник папы каким-то образом тоже узнал обо всем, видимо, записи от предшественника остались. Слабый он, болезненный, а жить хочет долго.

— Кто слабый? — переспросил Даниил, которому вино уже начал ударять в голову. За время пребывания в Святой земле он так и не смог привыкнуть к коварству местных вин.

— Папа новый. Пасхалий Второй. Хилый он, слабохарактерный, вечно сомневается, колеблется между разными влечениями, поэтому почти всегда и во всем терпит неудачи. Болеет часто. Вот предшественник его, Урбан Второй — то был железный человек, хоть и старый. Он-то и организовал поход во Святую землю. Сутану свою на это дело пожертвовал, благо она уже вся износилась и тяжела ему стала. Только мы Ерушалайим взяли, вскорости весть пришла: скончался папа. Во сне умер. До последнего часа твердость духа сохранял. А этот…

— А что за вещь такая?

— Разное говорили. Что это копье, пронзившее грудь Спасителя, что это капли крови Его, что это гвозди, пронзившие плоть Его, что это чаша, из которой Он пил. Но тоже неправда все. Сказка для дураков, только более высокого чина. Правда заключается в том, что много лет назад стояли тут вольные города. Вот, слушай что хронисты пишут. —  Балдуин почесал бороду, неторопливо встал, взял с полки какой-то свиток и стал читать: — «…и разгневался Господь на них, что не чтят заповеди Его, и поразил Он их огнем и расплавленной серой. Но земля, разошлась от удара Его, просела, и хлынули сюда воды моря Йам Суф, а в том месте, где ударил небесной огонь, забил животворный источник. Потом земля отделила от больших вод, воды малые, и возникло море Йам Хa-Мэлах — Море Мертвое, без стока и без жизни. И поглотило оно Живой источник, который до сего дня скрыт под водами Мертвого Моря, но если набрать воды из него, и принимать потом в нужное время, то уйдут болезни и отступит смерть». Вот так вот. Но хронист ошибся. Или не ошибся, а намеренно запутать хотел, сейчас уже не поймешь. Источник не там, а в пещере, совсем с другой стороны Иудейских гор… только вот брать животворящую воду следует ночью, дабы свет не попал, а потом держать в темноте — на свету та вода портится. Ты думаешь, почему за это место все бьются смертным боем? И иудеи, и христиане, и сарацины? Да все из-за этого самого. Тех, кто посвящен в тайну и знает, их единицы, а остальные — тупое хамьё, им вообще ничего знать не положено, главное чтоб в седлах умели сидеть да мечами могли махать.

— Погоди… а раз так, то может и Спаситель воскрес потому, что…

— Это есть ересь так думать, понял? Мне сказал — ладно, я — твой друг, но больше никому такое не говори, слышишь? Не думай об этом даже! И так уже всякие ереси тут пошли. Про распинателей слыхал?

— Слышал что-то из разговоров. Но так и не понял, кто они такие и зачем. Новый орден?

— Налей-ка мне вон из того кувшина. Вино тут, правда, хорошее, ничего не скажешь. Орден… куда им орден. Просто секта придурков. О них у нас говорить особо не любят, тема почти запретная, но мне-то все должно быть известно, на то и король. Сами себя они называют просто — «рыцари креста господня». Главный у них некий Иоанн из Прованса. Так вот что удумал сей почтенный муж. Человек, по его суждению, столь грешен и порочен, что ничто, никакое раскаяние ему уже не поможет в обретении спасения. И лишь приняв крестные муки, пожертвовав своей кровью, может он получить благодать, прощение и вступить в Царство Божие. Когда кто-то из ионановых сторонников считает себя готовым, его сначала бичуют, надевают венок из колючек, потом распинают на кресте, как Спасителя, и оставляют в таком положении умирать. Иногда кто-нибудь, в качестве особой милости, протыкает с левой стороны копьем под ребро, а после, с креста снимают, обертывают в беленое покрывало и кладут в пещеру, как иудеи. Причем все делают так, чтобы раны, полученные завернутым в эту ткань человеком, соответствовали страданиям Спасителя. Ну, как они все это себе представляют. Пещер свободных тут давно уже не осталось, так они в скале высекли гробовую камеру и используют ее по мере надобности. Камнем завалят, и ждут. На третий день вытаскивают и смотрят, а не воскрес ли? Потом тот покров, в который заворачивали распятого, отсылают на родину, если известно куда отсылать. Еретики, что тут скажешь. Но Папа велел не трогать их до времени, а его легат еще раз подтвердил распоряжение. Говорю же — слабый он, нерешительный, жестких постановлений боится.

— Почему боится?

— Не знаю, меня он в свои планы не посвящал… Заболтался тут с тобой, а мне уже пора, да и тебе завтра уезжать. Утром разбудят и проводят до корабля, я распорядился. Ну, прощай друг, может, когда-нибудь еще и увидимся...

* * *

1140 год.

— А ты, Даниил, точно в Святой-то земле благодать получил? Может, напротив, от врага Господа нашего силу-то свою приобрел? Сколько тебе уже? Годов восемьдесят? Или более? Я вон — лет на десять моложе тебя буду, а уже едва ноги таскаю, заутреню стоять не могу, скоро Господь призовет, а ты, как был тогда, когда схиму принял, так и остался до сей поры. Молод и свеж! Прошло-то уже лет тридцать! Знаю, знаю, что скажешь. Не пугайся. Это от слабости духа и немощи телесной. Хоть на мне и ангельский чин, но грехов-то сколько на мою душу! Простит ли Господь? Боюсь помирать, видишь, дело-то какое. Вот и подумалось, может, ты подсобишь чем?

— Чем же, отец Серафим?

— А вот тем. Сказывают, средство у тебя есть, чтобы жизнь продлевать. Или брешут?

— Брешут, отец Серафим. Вот вам крест. Народ наш нечестив, завистлив и лжив. Нет у меня ничего, истину говорю.

— Лжив, говоришь? Может и так. Но, думается, правду люди-то говорят, и есть у тебя средство. Помоги мне, дай еще пожить. Если поможешь, открою тебе, где тайная монастырская казна зарыта… Вот ты давно уже юрьевский епископ, и слава о тебе идет по всей Руси, былины о тебе слагают, а ведь истинной веры христовой в тебе нет. Не говори сейчас ничего, молчи, и так все знаю. Помоги. Тяжело мне, старый я, никто ничего не подумает…

Особоровав настоятеля, Даниил задумался. Говорят, если кого-то особоруют, а тот выздоровеет, тогда не должен он становиться босой ногою на голую землю. Пора было все здесь бросать и уходить в мир. Конец монашеству. Или в другой монастырь? Нет, пока нет, а может потом… не сейчас, потом — взять другое прозвище и уходить. Пора уже. Только тихо, надо все устроить по-умному. Как помрет здешний настоятель, отец Серафим, для начала поехать к себе в Юрьев, а потом, немного погодя, и уходить можно… Пусть думают, что он, епископ Даниил, отправился снова в паломничество, а там и преставился.

* * *

1242 год.

— Данило? К князю!

— Я Данило, князь.

— Слушай, Данило. Пока мы тут немцев ждем, а ты поедешь к татарам…

— Но князь! Я же этих немцев, да я же их… Это ж тевтонцы!

— И что с того? Нам жопы свои сберечь надо, зиму эту пережить и подкрепления дождаться. Посему поедешь к татарам, к хану, и бей ему челом от меня. Сам бы съездил, но сейчас не могу, здесь мое место, хан поймет. Вот тебе грамота. Скажи — князь, мол, обещает двойную дань через пять лет, если хан конников даст. Он обещал. А если много даст, то… сам понимаешь. И не забудь: кланяйся ему в ноги, царем его называй, это он любит. Делай все, что прикажут, но конницу чтобы дал. А эту грамоту — только хану, никому более не показывай и не говори ничего, даже думать о сём не моги. Если что, я тебе очи выну, язык отрежу и живьем закопаю. Уяснил? Сейчас нам надо конницу татарскую, легкую. А ты — к хану.

— К Батыю? Но ведь татары… ведь Новгород… князь, как же это?

— Вот ты, почитай, полвека уже на земле живешь, а главного не понимаешь. Не верю я новгородцам — если раз предали, еще предать могут. А татары… ну что, татары? С ними все ясно, и нам с ними быть, иначе погибнем. Ничего, потом откупимся. Нам сейчас немцев и латинян не пропустить, а там уж видно будет.

* * *

1671 год.

Когда казнь закончилась, народ не сразу еще разошелся. Люди стояли и обсуждали произошедшее. Некоторые потрясенно молчали, другие — безмолвно крестились, глядя на торчащие на пиках обрубки человеческого тела. Конь, почуяв кровь и всеобщее напряжение, стриг ушами и нервно фыркал.

Боярин Роман Петрович Данилевский отдалился от кучки своих приятелей, молча покосился на ближних бояр, отстраненно и горделиво стоявших в сторонке, и медленно поехал прочь с Болота.

У наплывного моста через Москву-реку боярин спешился, взял коня под уздцы и пошел на ту сторону. Через деревянный мост верхом ехать запрещалось, лишь государевы люди, срочно спешащие по делу, имели право не покидать седла. Рядом темнел недостроенный каменный мост, заложённый еще по указу покойного царя Михаила Федоровича. Мост так и был недоделанным после последовавшей от водянки смерти государя. Вспомнив об обстоятельствах кончины царя, боярин невольно перекрестился.

«Надо будет напомнить Тишайшему, — с досадой подумал боярин Роман, — а то стыд какой: столица, Третий Рим, а ни одного каменного моста. В Европе мосты вон со времен первого Рима стоят, а у нас… Иноземцы смеются, да и самим позор».

Тут кто-то тронул его за рукав. То был приказный холоп Ивашка — человек для особых поручений.

— Я это, боярин, — поклонился холоп.

— Ну, что там? Говори.

— Боярин, тело его велено ночью с кольев снять, и закопать по темноте подле татарского кладбища, что у Крымского брода.

— Велено, исполняй. Только сначала голову отдельно зарой. И чтоб не видел никто, понял?

— Понял. Но зачем, боярин?

— Затем. Чтобы душа его паскудная на землю потом не вернулась, ясно тебе? Место, где голову зарыл, не забудь! Отметь чем-нибудь — покажешь потом… И молчи о сём деле, а то… знаешь меня, я ведь болтунов не жалую. А сделаешь, как я велел, получишь от меня за труды. Я слово свое держу.

* * *

1943 год.

Обстрел продолжался всю ночь.

Переправу бомбили непрерывно, то тут, то там взрывы поднимали вверх столбы воды. Наша артиллерия лупила с низкого берега, немцы отвечали с высокого, авиация где-то застряла, и превосходство противника, как на земле, так и в воздухе грозило плацдарму неминуемой гибелью. Туман плотной пеленой закрывал реку, мешая обзору, но помогая переправе.

— Капитан Данилов!

— Я! — ответил немолодой уже капитан связистов.

— Вот что, Данилов. Бери сколько надо… во б...ь, как ё…ло! Так вот, бери солдат, сколько надо, и быстро п…уй на тот берег. Сколько твоих-то осталось?

Ударная волна близкого взрыва разорвала туман, и стали видны две группы немцев: одна двигалась в сторону Днепра, а другая оставалась на месте, рассредоточиваясь и прижимаясь к обрыву. Противник окружал плацдарм, стараясь отсечь от реки.

— Двое, товарищ полковник. Всех побило. Почти всю мою роту положили на эту переправу.

— Х..во, — говорил матом полковник. Получалось у него как-то примитивно и неотзывчиво, без затей. — Много дать не могу, тут у меня каждый человек на счету.

— Вы сказали, сколько надо брать, товарищ полковник.

Прогремела еще пара взрывов. Фашисты обрушили шквал огня, пули роем неслись над головами.

— Сказал. Вот двоих, б...ь, и бери. Связь порвало, а без связи сам понимаешь, п...ец нам всем. Свои же и раз…ут на..й, не видно ж ни..я! А тут и немцы подойдут. Рация эта — х…ая, да и немцы нас с нее слушают — не дураки же. Зачем, б...ь, только таскаем везде с собой этого радиста, мать его, только кашу зря жрет. Приказ! Х…я полная. Ладно. Вон те понтоны, б...ь, — твои, на них и поплывешь, пока туман. Раненых еще с собой захвати. Почему провод-то на..й оборвался, как думаешь? А, связист?

— А что тут думать, товарищ полковник? Ясно же — сносит его! Провод тонкий, легкий, в изоляции, а течение тут сильное. Может, за чей-то понтон зацепился, или снарядом. Вот если бы по дну его проложить, утяжелить чем…

— Ё… твою мать! А ведь мысль! Соображаешь! Значится так. Гайки, б...ь, у артиллеристов возьмешь, у механиков. Дам записку к их командиру, он, б...ь, меня знает, должен помочь. П…уй, б...ь, на тот берег, размотай там свою катушку, и вяжи, б...ь, гайки к проводу на расстоянии… ну, метра через два, наверно, хватит. Хватит, как думаешь?

— Хватит-то, оно хватит, но…

— Но что?

— Тут ширина Днепра метров пятьсот на глаз, товарищ полковник. А брать надо с запасом. Если вязать через два метра, то гаек надо будет сотни две с половиной, не меньше, так какой же это моток получится? Тащить как?

— Там, на месте разберешься, как. Но связь, б...ь, чтоб была! И быстро! А не то под трибунал отдам на..й, понял? Оборванный провод твоя рота тянула.

— Понял, товарищ полковник.

— Что?

— Есть разобраться на месте, товарищ полковник!

— Так-то лучше, б…ь. Получится — представлю к ордену, а если нет — сам заешь. Вот тебе записка к их командиру, и живо на тот берег.

* * *

1998 год.

Народу в клубе прибавилось. Общее состояние тоже поменялось: внутри приятно расслабленного тела нарастал тонкими струйками ток напряжения, хотя тут оказалась ужасная акустика, выступающих на сцене вообще никто не понимал — слов не разобрать. Возникало ощущение, что человек с микрофоном сидел в глубоком колодце и оттуда что-то натужно вещал. Но публика подобралась вполне свойская и доброжелательная, встречали всех радостно, зрители хлопали, кричали, получали призы. Про музыку особо сказать нечего — мелодичность сменилась с романтической направленности на более ритмичную. Тут к столику подошла слегка нетрезвая с виду девушка лет двадцати — двадцати двух, сосавшая через соломинку из высокого стакана ядовитого цвета жидкость. На черной майке крупными серебряными буквами читалось: «Excuse me while I bitch»

— Ты-то что тут делаешь, дедушка? — спросила подвыпившая девица и слегка икнула.

— Увольнение отмечаю, внученька.

— Сколько тебе?

— Полтинник вот будет.

— Ого! А уволили за что?

— За несоблюдение субординации и корпоративной этики — с дочкой генерального переспал.

— Ну, ты дед даешь! Дочурка-то кем там работала?

— Дочурка работала диванным душителем и клубной зажигалкой, то есть тупо гуляла всю ночь, а потом отсыпалась дома.

— А ты? — удивленно спросила девушка. Не так уж она была и пьяна.

— Что — я?

— А ты-то кем там был?

— А я-то трудился помощником генерального директора. По нетрезвому делу трахнул доступную девушку в клубе… в этом, как его? Ну, что у завода Орджоникидзе. А кто бы отказался на моем месте? Вот и всё, а потом пришла она к папаше на работу за очередной суммой для похода в клуб, ввалилась прямо в его кабинет, а мы обсуждали там дела разные. Увидела меня, поздоровалась, я естественно узнал ее, тут-то и стало ясно, чья она дочь…

— А ты прикольный. Дешево отделался, могли и в асфальт закатать. Заплати за мою выпивку?

— Заплачý. Могли, но не успели.

Выполнив просьбу девушки, и заплатив по ее удивительно крупному счету, тот, кого сейчас называли Виленом Николаевичем, спросил:

— А ты сегодня свободна?

— Как ветер, — девушка неопределенно мотнула густыми, но короткими волосами.

В этот момент к столику подошел хорошо датый парень, от которого отчетливо попахивало дымом каннабиса.

— Э, папаша, это моя герла.

— Какие-то проблемы? — удивился Вилен Николаевич. — Это что, твой парень? — повернув голову, спросил он у девушки.

— Клеился тут пару раз. Послала его.

— Слышал? — обратился Вилен Николаевич к парню, — девушка тебя послала. Вот и ступай с богом, добрый человек.

— Чё ты сказал, старый пень? Может, пойдем выйдем?

— Может, и выйдем, только тебе этого не рекомендую. Здоровье дороже.

— Чё?

— Как понимаю, — извиняющимся тоном произнес Вилен Николаевич, обращаясь к девушке, — конструктивного диалога не получается. Я сейчас, дождись меня.

Когда через несколько минут Вилен Николаевич вернулся уже один, без парня, девушка собиралась уходить.

— Я думала, ты не придешь, — удивленно произнесла она, — а где Вовчик?

— Его зовут Вовчик? Он сейчас очень устал и поэтому отдыхает. И отдыхать так будет еще минут пятнадцать, если ему повезет. А нам пора. Так что, пойдем?

— А ты вообще-то с этим как? — девушка выразительно посмотрела своему собеседнику ниже пояса. — Мне много надо.

— Ничего, не беспокойся, — Вилен Николаевич взял девушку за руку и повел к выходу. — Пока никто еще не жаловался.

* * *

Вилен Николаевич с трудом отогнал лишние воспоминания. Скоро опять уходить. Пора, давно пора. Вот и студенты стали коситься, про коллег и говорить уж не приходится. Даже кличку придумали: «Средство Макропулоса». В шутку, конечно, но в каждой шутке… эх, надоело. Опять надо будет смерть свою симулировать так, чтобы «тела не нашли». Подчищать концы, путать следы, менять морду лица... Тут, правда, проще. Бороду сбрил, очки надел, прическу изменил, волосы покрасил. А как удачно вышло с тем молодым историком, что в экспедиции идола нашел! Какая красивая биография получилась! И похож немного, даже на фотографиях… Впрочем, за столько лет люди меняются, истину узнать трудно. А теперь опять все бросать и начинать новые двадцать лет. Все уже готово, хватит тянуть. Исчезнуть во время практики — самый удобный момент. Для студиозусов, конечно, будет шок, но ничего, пусть привыкают к суровым сюрпризам реальной жизни.

Но для начала надо было позаботиться о тех вещах, что постепенно набирались всю его долгую жизнь. Упаковать и сдать на хранение до наступления подходящего момента. Вещей было не так уж много, но и немало. Основные проблемы могла вызвать коллекция, при перевозке которой трудности возникали постоянно. Но тут Вилен Николаевич был спокоен — если удастся осуществить задуманную им комбинацию, ничего тяжелого вообще не предвидится.

«Эх, — в который раз думал тот, кого сейчас называли Виленом Николаевичем, — прав, прав был мой покойный друг. Все у нас так же, как и жуков-навозников. Наберем всякого говна и таскаем потом с собой всю оставшуюся жизнь».

Тот, кого называли Виленом Николаевичем встал с кресла, вышел в соседнюю комнату, открыл дверь темной кладовки, включил свет и недолго задержался перед занимавшем всю стену, задернутым холщовым занавесом стеллажом. Простое действие — отдергивание занавеса — всегда вызывало у него легкое затруднение. Проходили годы, но это странное чувство не исчезало и не ослабевало. Немного подумав, Вилен Николаевич резким движением отдернул занавеску. На ровных деревянных полках рядами стояли человеческие черепа. По два ряда на каждую полку. Черепа были разные. Они отличались размерами, цветом, формой и пропорциями. Количеством и качеством зубов. Когда-то они принадлежали совсем разным людям, различных полов, возрастов и этнических типов. Перед каждым черепом находилась маленькая табличка с именем и отправными датами жизни. Кое-где вместо первой даты стоял вопрос, иногда этот вопрос сочетался с номером года, как бы выказывая сомнение в истинности самой даты. Это была личная коллекция черепов разных замечательных людей. Коллекция, которую «Вилен Николаевич» собирал на протяжении девяти последних веков.